на линейках. Но как мы ни
прикидывали, выходило, что Джэтта проведет в космосе месяца полтора, одна,
без надежды на спасение. Бедняжка, хорошо еще, если она с ума не сойдет.
И еще я подумал - наверное только я подумал, расчетчик по профессии,
логик по складу ума, - что Джэй отыграл у нас полтора месяца. Мы уже
близки были к тому, чтобы перехватить первую производную, превзойти
"Паломник" в скорости. Но теперь мы вынуждены заморозить темп. Если ботик
был спущен, когда "Паломник" шел со скоростью 0,53 "с", значит, и
подобрать Джэтту мы обязаны на той же скорости, метр в метр. Каждый знает:
столкновение даже при двадцати метрах в секунду - катастрофа для машины и
пассажиров. Следовательно, через полтора месяца мы должны идти со
скоростью 0,53 "с". А на "Паломнике" уже знают о погоне, времени терять не
будут.
Ну и пусть! Наверстаем. Сначала будем жать что есть силы, нагоняя
скорость, потом начнем снижать, тоже нажимая что есть силы, а когда
поравняемся, выручим девушку, нажмем вдвойне. И обгоним все-таки подлого
Джэя. Не уйдет!
И мы начали жать: 3 "g"; вес довели до десяти пудов. Сэю Большому до
девятнадцати. Работу отменили всю, кроме самой необходимой, лежали и
дышали. Сэтту от кровати к столу водили под руки, как старуху. Все мы
выглядели стариками: щеки обвисшие, глаза подпухшие, походка шаркающая. И
в голове мыслей никаких. Одна только, полусонная: "Где ракета Джэтты?
Откуда приходит SOS? Надо бы посчитать координаты..."
Еще счастье, что аварийный сигнал поступал безукоризненно. Не будь
сигнала, разве нашли бы мы ракетный ботик в черном космическом океане? Но
сигнал не смолкал, и чем ближе, тем точнее получался пеленг. Когда
расстояние сократилось до нескольких светочасов, некое тело в пространстве
засек и наш локатор. С этих пор мы не выпускали его из креста нитей.
Ближе, ближе, ближе! Между нами уже не световые часы, а световые минуты, а
там и световые секунды [одна световая секунда - примерно расстояние от
Земли до Луны (прим.авт.)]. И вот настает торжественный момент, когда мы с
Сэем Маленьким вдвоем садимся в нашу спасательную реактивную шлюпку. Я
настоял, чтобы Рэй не поехал с нами. Коварный Джэй мог придумать
какие-нибудь каверзы, требовалась величайшая осторожность и
неторопливость, тут пылкий влюбленный был бы неуместен, рвался бы
рисковать.
И вот мы подводим нашу шлюпку к шероховатому, изъеденному космической
пылью борту бота Джэтты, присасываемся к шлюзу, через тамбур проникаем
внутрь. Перед нами в гулком пустом помещении стеклянный бак на ножках,
стеклянный гроб - иначе не назовешь. И в гробе том... спящая красавица! Это поразило нас: какая красавица! Мы думали о Джэтте как о жертве,
несчастной, замученной, ожидали, что встретим в каком-нибудь закутке
одичавшую от одиночества, полубезумную женщину, распатланную, с седыми
космами и потухшими глазами. А перед нами лежала в саркофаге золотоволосая
наяда с точеным носиком и крохотными губками, с длинными ресницами, как бы
нарисованными на стеариновом бескровном, неживом, но очень спокойном лице.
Джэтта спала все эти недели, пока, волнуясь и надсаживаясь, мы спешили к
ней. Гибель угрожала ей ежесекундно, но она проспала бы и свою гибель. И
Джэтта спала, когда мы внесли ее в салон нашей "Справедливости". А когда
пробудили, в точности следуя инструкции (инструкция была приложена), и
начерченные ресницы распахнулись, открыв зеленоватые глазищи, томный голос
проворковал:
- Рэй, ты опять снишься мне? Не уходи, пожалуйста. Я не хочу
просыпаться.
- Вот это настоящая любовь! - вздохнула Сэтта. Праздничный был момент, вероятно, самый радостный после старта. Приятно
спасти живое существо от гибели, спасти настоящую любовь, увидеть сияющие,
совершенно счастливые глаза товарища, хмельного от радости, растерянного,
поглупевшего. И слышать девичью суету вокруг влюбленных: "Ах, свадьба!..
Ах, не по правилам!.. Ах, мне нечего надеть!.. Ах, что мы приготовим, что
на стол поставим? Сервировки нет никакой!.. Сэтта, ты ночуй в лаборатории,
пусть у невесты будет отдельная комната!.. Ребята, распределите между
собой дежурства, Рэя нельзя тревожить!.. Гэй, а ты возьми на себя расчеты.
Рэй не может считать, у него медовый месяц..."
Девушки суетились и щебетали, ребята дежурили, я рассчитывал трассу,
делал штурманскую работу Рэя. И может, потому я первый понял, какого
троянского коня подослал нам Джэй. Не верьте ходячему лозунгу: "С милым рай и в шалаше". В шалаше тесно,
сыро, холодный ветер дует в щели, можно простудить ребенка. Подлинная
мечта девушки - это любовь принца. Пусть милый совершит чудеса геройства,
чтобы вызволить меня из дома-черствого отца, и отведет в свой дворец, а не
в шалаш.
Геройство было налицо. Во всяком случае, наш полет Джэтта воспринимала
так: Рэй снарядил корабль для того, чтобы догнать и отбить любимую. И
отбил... Но дворца не было явно. Наша старая чиненная калоша выглядела
шалашом даже по сравнению с "Паломником". Там Джэтта была дочерью короля,
владела апартаментами в три комнаты, три кибергорничные убирали их. В
распоряжении принцессы был рояль, набор пластинок, кинолент и двадцать
четыре часа в сутки, чтобы лелеять собственную красоту и вздыхать о любви.
Временно, ради медового месяца, мы могли разрешить ей безделье, хотя это и
было несправедливо по отношению к нашим девушкам, замученным вечным
напряжением и перегрузкой, поблекшим от усталости. Но мы никак не могли
предоставить дворец Джэтте, хотя бы содержать ее в приличных условиях. Для
приличных условий нужна прежде всего нормальная тяжесть, а мы жили при 2-3
"g". Ведь перегрузка была нашим единственным козырем в гонке с
"Паломником".
И вот началась подспудная борьба почти с первого часа. На словах-то все
соглашались, что перегрузка необходима. Но Джэтта жаловалась молодому мужу
на недомогание (вообще-то она считала, что его задача выполнена и надо
поворачивать домой на Йийит), и смущенный Рэй говорил: - Я прошу вас, ребята, повремените. Дайте Джэтте прийти в себя.
- Да-да, повременим, она столько перетерпела, бедняжка, ей нужен отдых,
- подхватывала Сэтта. А в сущности, от чего отдыхать? Ото сна?
Но не хотелось быть бесчеловечными, как Джэй. Мы дали себе поблажку:
три свободных дня в нормальных условиях, потом добавили еще два дня на
свадьбу, потом определили скромненькую полуторную перегрузку, и только на
ночное время. А у Джэя скорость по расчетам уже дошла до 0,67 "с" (у нас -
0,53 "с"), и он оторвался на сорок световых суток.
- Перегрузка необходима, безусловно, - говорили наши девушки.
И говорили искренне, думали так же. Однако чувствовали иначе, примерно
в таком духе: "Мы тоже молоды и миловидны, можем и должны нравиться. Но
Джэтту молодой муж бережет, пылинки сдувает, а наши мальчишки черствы,
погрязли в бездушной математике, нас не жалеют совсем, замучили
непосильной работой. Дайте нам передышку, мы будем выглядеть не хуже этой
холеной красавицы. Ведь у нас заслуг больше, больше прав на уют и любовь".
Повторяю: они не говорили, не думали, но чувствовали так. И однажды
Гэтта пришла ко мне в аппаратную; здесь между приборов, рычагов и пультов,
в атмосфере, насыщенной озоном и машинным маслом, состоялся у нас
неожиданный разговор: - Сэтта просила меня поговорить с тобой. - Сэтта? У нее своего языка нет? - Она смущается. Как-то неудобно объяснять, что хочется выйти замуж. - Она собирается замуж. За кого?
- За Сэя Верхнего, конечно. "Вот как, за Верхнего?" Я знал, что оба брата добиваются любви Сэтты, и
был уверен, что она предпочитает Нижнего, Сэя Большого, настоящего
мужчину, колосса с чугунной грудью и вздутыми бицепсами, силача, который
шутя держал брата на вытянутых руках. Но вот поди ж ты, статуя понравилась
ей больше пьедестала. Мы живем в век торжествующего ума. Сэй хитрый
победил Сэя могучего, разговорчивый - делающего. А может быть, тут
влечение противоположностей? Сэтта крупная, рыхловатая, малоподвижная, вот
ее и увлек жилистый, верткий Сэй Верхний.
Но все эти рассуждения я оставил при себе. Вслух сказал:
- Ну пусть выходит. При чем тут я?
- Мы же все давали клятву не любить, пока не победит справедливость. Но
до победы еще так далеко! И время не сокращается, как полагается по теории
относительности. Сэтта не может ждать... Но она боится, что ты будешь
стыдить ее. - Нет, почему же? Я не буду стыдить, конечно. Нельзя заставить не
любить. Сэтта давала слово и может взять слово назад. Это вопрос личной
совести... твердости характера тоже.
- А ты, Гэй, не проявишь слабохарактерность?
Вот столько лет прошло, а сейчас помню взгляд Гэтты. Необыкновенные
были у нее глаза, выразительности потрясающей. Целая речь в одном взоре. И
никогда она не смотрела так на меня, ни раньше, ни после. Взгляд был
теплый, и влажный, и глубокий... зовущий... нет, задорный, дерзкий и
ласковый. В нем вызов был: "А ну-ка покажи, чего ты стоишь, на что
способен!" Но зачем она произнесла это слово - "слабохарактерность"? Я клюнул на
него, как голодный карась на червячка.
- Гэтта, ты в меня веришь? - сказал я напыщенно. - Слово Гэя стальное
(О, пустоголовый идиот этот Гэй!). Дай руку, товарищ, мы с тобой выполним
клятву до конца.
И потом я еще добрый час пыжился, вздыхал, набирал полную грудь
масляных паров, все мечтал о тех временах, когда обет будет выполнен,
придет час для личных чувств. И еще бил себя кулаком по голове, вслух
кричал: - Рано, рано размечтался, остолоп! Делом надо заниматься,

быстрый
комментарий

комментировать

послать другу

оценить

в избранное