Большинство
людей, обращающих свой ищущий взор к фондовому рынку, наверняка хотели
бы знать, какова средняя доходность этого специфического сегмента
финансового рынка. Может ли он обгонять инфляцию, если инвестировать в
него свои деньги на долгосрочной острове? Интересную методику расчета
средней доходности фондового рынка приводит Кристофер Браун в своей
книге.
Если представить биржевой индекс S&P500
как гигантский конгломерат с 500 филиалами и наблюдать за ними в
течение достаточно долгого времени, то вы уведете, что их прибыли
растут в среднем на 6% в год. Как правило, половина этого роста,
связана с ростом валового национального продукта, а оставшиеся 3%
приходятся на инфляцию.
Следовательно, внутренняя стоимость S&P500, если рассматривать ее как единое предприятие, возрастает за год на 6%. Кроме того, «компания S&P500» выплачивает дивиденды. В исторической перспективе средняя дивидендная доходность компаний, входящих в S&P500,
всегда была в районе 3-4%. Сложим долгосрочный рост прибылей (6 и
дивидендную доходность (4 и получим среднегодовую долгосрочную
рентабельность инвестиций в S&P500 на уровне 10%.
Эта
та отдача, на которую вправе рассчитывать в долгосрочной перспективе
вкладчики индексных фондов. И если достаточно долго не будут забирать
свои средства из этих фондов, они получат именно такую доходность.
Инвестировать
деньги в акции – совсем не то же самое, что положить их на
сберегательный счет с фиксированной ставкой 10% годовых. Доходность
колеблется из года в год, и порой эти колебания бывают очень резкими.
Названные 10% - это лишь средний показатель за длительный период,
включающий в себя как годы бурного роста, так и годы тяжелых кризисов и
застоя.
Если применить данную схему расчета на
российский рынок, то результат получиться примерно следующий. Отсеивая
периоды гиперинфляции начала 90-х годов, считая их ненормальными во
всех отношениях, возьмем темпы инфляции, предположим, на
уровне 12%. Средний рост ВНП – 6%. Средний уровень дивидендов – 2%.
Сложив все эти цифры, получаем среднюю доходность российского фондового
рынка на уровне 20% годовых.
Как мы уже неоднократно
писали, что доходность фондового рынка может быть разной в разные
периоды времени. И нам не плохо было бы иметь некий механизм, который
побуждал бы нас выходить на рынок, когда акции дешевы, и держаться от
него подальше, когда они дороги. Поймать нижнюю точку биржевого цикла
гораздо интереснее и выгоднее, чем его пик.
Джейсон
Цвейг, говоря о фондовом рынке, сравнивает его с маятником, который
постоянно раскачивается из стороны в сторону: от чрезмерного оптимизма,
в результате которого акции становятся слишком дорогими, до
неоправданного пессимизма, когда акции оцениваются ниже их реальной
стоимости.
Учитывая данное определение, можно
предположить, что существует некая точка, вокруг которой маятник
фоновом рынке совершает свои постоянные колебания из стороны в сторону. Зная
эту точку на рынке, можно входить в него, когда цены становятся ниже
этого уровня и выходить, когда цены поднимаются выше этого уровня.
Опираясь
на динамику биржевого индекса РТС, попробуем отыскать эти точки,
используя метод центральной стоимости (central value method).
Российский
рынок уже пережил два подъема цен до максимума (1997, 2008) и два
снижения цен до минимума (1998, 2009), и если предположить, что
амплитуда колебания оптимизма равна амплитуде колебания пессимизма на
фондовом рынке, то точка маятника будет находиться где-то посередине.
Если это так, то ее легко можно найти.
Чтобы
отсеять сезонные колебания рынка, будем использовать годовые интервалы
времени. Взяв за крайние точки начало и конец 1998 и 2008 годов,
находим центральные точки по этим периодам. Получаем в 1998 - 229,8
((401,3 58,3)/2) пункта, 2008 -1461,2 ((2290,51 631,89)/2) пункта. Теперь
отыскав две центральные точки, по ним можно подсчитать среднюю
доходность за этот период, используя формулу расчета ставки сложных
процентов.
Получаем значение ставки - 20,32%. Примерно то же самое, что мы получили ранее. Построив график по полученным расчетам, мы увидим, что, начиная с середины 1998 года до
середины 2005 года, рынок находился ниже этой центральной линии.
Что
это значит? Это значит, что если покупать паи индексного фонда в этот
период, то они могли бы принести нам среднюю доходность не ниже 20%
годовых. Начиная с средины 2005 года, график индекса пересек линию
доходности вверх и находился в верхней зоне до середины 2008 года. Это
значит, что все покупки паев индексного фонда, совершенные в этот
период, не могли принести доходность выше 20% годовых.
Результаты
работы промышленных предприятий и развитие экономики в целом, в
большинстве своем, носит инерционный характер. Если предположить, что
инерция, набранная до кризиса, вернется к набранному темпу, то сейчас
вполне можно рекомендовать регулярные покупки ценных бумаг на
российском фондовом рынке в расчете на то, что его средняя доходность
будет выше темпов инфляции и дальше.
Гони
любовь из головы. Других забот нет, что ли? Забот было полно, в самом деле. Все складывалось сложно, гораздо
сложнее, чем рисовалось на Йийит, до старта.
Я представляю себе, что изобретатель воздушного шара, простегивая
полотнища своего корабля, воображал себе такую картину: "Вот сошью я шар,
надую газом, и поднимет он меня выше колоколен, выше холмов и самых
высоких гор, все выше и выше, пока я не долечу до Луны, осмотрю ее..." И
не ведал, что его ожидает холод леденящих высот, разреженный воздух,
горная болезнь, азот, закипающий в крови, потеря сознания, а в финале -
безвоздушное пространство, где любой газ окажется тяжелее вытесненного им
объема. И шар перестанет подниматься, хорошо еще, если не лопнет.
Мы пустились в путь, рисуя себе примерно такие же благополучные
картины. Нас благословляла формула, где все получалось так гладко и
славно: скорость будет расти, масса тоже, а время укоротится, пять
световых лет превратятся в каких-нибудь полтора года. Глядь, перед нами
пещера Фей, исполнение желаний, победоносное возвращение.
Возможно, так оно и получилось бы, будь мы не живыми йийитами, а
какими-нибудь маятниками, лучше бы даже электрическими, а не
механическими. Маятник стал бы массивнее, качался бы медленнее, качаний
меньше...
Действительно, масса возрастала. Но мы это замечали, мы ощущали массу
как прибавку к весу, как добавочную перегрузку. Мы и до сих пор
перегружали себя двойным ускорением. Теперь к двойному ускорению
прибавлялся избыток массы; перегрузка стала невыносимой. Ускорение
пришлось снизить. К счастью, на "Паломнике" тоже снизили - до 0,8 "g",
потом до 0,6 "g".
Возросшая масса затрудняла нам все движения. Труднее стало перемещать
предметы, медленнее перемещались мы сами. Мы двигались медлительнее, но не
воспринимали это как укорочение времени. И начали понимать, что до пещеры
Фей не приведенных полтора года пути, а полновесных шесть в один конец и
столько же на возвращение. Возможно, скоропалительная свадьба Сэтты и
объяснялась этим разочарованием. На двенадцать лет Сэтта не могла отложить
семейную жизнь. Почему получилось так непросто? Не знаю. Думаю, что виновата сложность
нашего организма, он у нас не чисто механический, а
механо-термо-хемо-электро-радио-нервно-психологический. И все составляющие
этого длинного слова изменяются по разным законам. При том же играет роль
прерывистость, этакая ступенчатость, свойственная природе. Математика любит плавные кривые, природа предпочитает ступени: пороги
при переходе жидкого в твердое, дня в ночь, жизни в смерть. Так вот эти
пороги перемещались вразнобой. На один из них мы наткнулись, когда у нас
замерзла вода при плюс восемнадцати. В дальнейшем могла замерзнуть и
кровь. Спасибо Джэтте, она предупредила своевременно. Но теперь
предупреждать было некому. Сам я ломал голову, стараясь угадать, какой
порог следующий.
Масса крови растет, движение замедляется, но запас энергии неизменен.
Значит, с теплом благополучно, мы не закоченеем ни в коем случае. Но вот что изменяется: количество крови, притекающей в клетки. Кровь
движется медленнее и меньше переносит кислорода. Нам угрожает подобие
горной болезни: вялость, головокружение, тошнота, потеря сознания, в конце
концов. Допустим, мы справимся с этим, постепенно заменяя нормальную атмосферу
чисто кислородной. Только не забыть бы о пожарной опасности. Что еще?
Кровяное давление. Массивная кровь сильнее давит на стенки сосудов. Мы
все постепенно становимся гипертониками. В перспективе разрывы капилляров,
подкожные кровоизлияния, кровоизлияния во внутренние органы, в сердце и в
мозг. Инфаркты! Инсульты! Чем предупреждать? Невесомостью. Но невесомость - это отказ от
приращения скорости, от борьбы с ускользающим "Паломником". Есть ли другой
выход? Сон. Временное прекращение жизни. Но кто будет управлять ракетой,
пока мы будем спать?
В одиночку терзался я этими страхами. Слушать меня не хотел никто.
- Что ты пугаешь сам себя? - говорили ребята. - Посмотри на "Паломник".
Идет себе благополучно. А у них ведь скорость выше нашей.
И напрасно твердил я, что мы их обгоним когда-нибудь. Тогда станем
впереди идущими, невольными испытателями. На себе будем опыты ставить,
пробовать, никто не предупредит нас о неожиданностях.
- Когда обгоним, там будет видно, - отвечали мне. - Пока что просвет
растет.
Не с кем было посоветоваться. Молодожены, обе пары, были заняты друг
другом. Сэй Большой стал почти невменяемым после свадьбы, сходил с ума от
ревности, просто опасались мы, что он в припадке ярости пришибет брата или
новобрачную. Впрочем, Сэй Нижний никогда не был мыслителем, я на него и не
рассчитывал. Гэтта почему-то избегала меня после того разговора о твердых
характерах. И остался у меня один Пэй, мой верный друг и оруженосец со
школьной скамьи.
Но у Пэя - даже у Пэя - свои недостатки, те самые, которые являются
продолжением достоинств.
Пэй идеальный помощник. Он исполнителен, точен, трудолюбив, вынослив и
бескорыстен. Положиться на него можно всецело, если знаешь, что положить.
Но Пэй по натуре религиозен, а это недопустимо для конструктора. Нет, в бога он не верит, конечно. Пэй религиозен по натуре, а не по
взглядам. Он не верит в бога, но верит в гениев. Верит, что есть на свете
умные люди, которые по-мудрому выбирают самых умных - докторов наук, а те
выдвигают из своей среды мудрецов в академики, что самые сверхмудрые из
всех пишут монографии, а наше скромное дело - читать, запоминать и
повторять, в лучшем случае - дополнять по мелочам. Поэтому, когда
беседуешь с Пэем, кажется, будто ты сидишь в библиотеке и перелистываешь
справочник. В тех же редких случаях, житейских преимущественно, когда в памяти Пэя
нет руководящей цитаты, он верит в меня. И это еще хуже. Это уже не
библиография, а мистика какая-то, беседа с зеркалом наедине.
- Разве ты думаешь, что на "Паломнике" готовят погружение в сон? - вот
первый вопрос, который я услышал от Пэя. - А ты разве думаешь, что мы во всем должны подражать "Паломнику"? Как
же мы обгоним, если будем подражать? - Но Джэй собрал у себя лучших ученых планеты. Если они не планируют
сон, значит, сон и не нужен.
- Они планируют сон, - заявил я с деланной уверенностью. - История с
Джэттой - прямое доказательство. Ведь вся эта автоматика не создавалась же
срочно, специально для Джэтты, чтобы наказать ее за тайную связь с нами.
Видимо, технология усыпления была разработана на "Паломнике", подготовлена
и при случае ее испытали на Джэтте. Возможно, сейчас все паломники уже
погрузились в сон, мы только не узнали еще. И нам нужно готовиться тоже.
Как? Скопировать хотя бы стеклянный гроб Джэтты.
Мы с Пэем распределили обязанности. Он разбирается в схемах, я
привязываю эти схемы к возможностям наших мастерских, и оба мы изготовляем
копии стеклянных саркофагов для гипотермического сна.
Прошло не так много времени, одно из моих предположений оправдалось.
"Паломник" исчез из виду. Что это могло означать? Только одно: снова
кризис, двигатель включен, скорость невозможно прибавлять, наткнулись на
некий порог.
Но через несколько часов радиозвезда "Паломника" снова замигала. Мы
получили радиограмму такого содержания:
"Капитану Рэю от капитана Джэя.
Дорогой зять! Поздравляю со свадьбой, желаю счастья тебе и дочери. Я
проверил и оценил твою храбрость, а теперь хотел бы проверить и разум. Ты
должен понять, что у вас нет ни единого шанса обойти мой корабль. Нет
смысла истощать обе команды напряженной гонкой, и потому мы предлагаем
мирное соглашение: нам, как первооткрывателям, три четверти пещеры, вам -
одна четверть, и можете делать с ней что хотите, использовать или
выламывать и вывозить. Лягу в дрейф, как только увижу, что вы легли в
дрейф. Выключение двигателя считаю согласием".
Мы обнимались, крича: "Ура! Они струсили". Мы изощрялись, придумывая
едкий ответ, например: "Охотно возьмем вас на буксир". Или: "Арестуйте
Джэя и поворачивайте домой!" Или: "Встретим в пещере подарками". Однако в
конечном итоге склонились к суровой простоте, ответили: "Нет! Нет! Нет!"
Вероятно, Джэй догадался, как мы ответим, потому что, не дожидаясь
нашей радиограммы, сутки спустя "Паломник" замигал снова:
"Дорогой зять! Возможно, наше мирное предложение ты счел признаком
слабости. Но не обманывай себя пустыми надеждами. Ты же видишь, что
двигатель работает снова и мы набираем скорость. Наш ученый совет
обеспечил наращивание скорости вплоть до третьей девятки (то есть до 0,999
"с"). Вы никогда не обгоните нас..."
Еще несколько передач было в том же духе. Мы регулярно отвечали: "Нет,
нет, нет!" И в стандартных радиосигналах невозможно было почувствовать -
даже я понял не сразу, - что в наших "нет" было все меньше уверенности.
Чтобы заметить это, нужно бы наблюдать нас со стороны изо дня в день.
Вот сидим мы за ужином - семь замученных, отяжелевших от усталости
существ в одинаковых сизо-голубых комбинезонах и одна элегантная дама в
белом атласе с гипюром - Джэтта. Мы вымотаны, тяжко дышим, лениво ворочаем
челюстями. Разговор ведет Джэтта. |
